История премии «Тедди» — специальной квир-награды, присуждаемой независимым жюри в рамках Берлинского кинофестиваля — легко могла бы стать сюжетом для документального фильма. Ещё до падения Берлинской стены молодые энтузиасты показывали ЛГБТК+ фильмы, налаживали связи с кинематографист_ками со всего мира и делали всё возможное, чтобы привлечь внимание к тем немногим работам, посвящённым маргинализованному сообществу, представленным на фестивале. В 2026 году премия отмечает своё 40-летие. Она, без сомнения, сформировала квир-канон мирового кино и вывела многих кинематографист_ок на авансцену. «Бок о Бок» всегда поддерживал тесные и тёплые отношения с премией Teddy Award. Мы поговорили с одним из её создателей, немецким режиссёром, квир-активистом и бывшим руководителем секции «Панорама» Берлинале, Виландом Шпеком, об истории и наследии премии.
Здравствуйте, Виланд, для нас очень ценно поговорить с Вами. Все мы знаем, что премия Teddy Award была создана Вами и Манфредом Зальцгебером для признания и чествования квир-фильмов в то время, когда они оставались незамеченными даже в рамках фестивального движения. Как вообще возникла идея создания этой награды?
Секция «Панорама» была основана в 1980 году, но Манфред Зальцгебер ещё десятью годами ранее стал соучредителем Международного форума молодого кино. В конце 1970-х годов я был совладельцем кинотеатра Tali-Kino — позже он был переименован в «Moviemento». В то время супермаркеты активно захватывали Западную Германию, и Манфред спас от подобной участи не один кинотеатр. Именно он помог сохранить Tali‑Kino, и мы с ним взяли на себя управление заведением и составление программы. Тогда это место называли «самым гейским кинотеатром в Берлине». Позже я уехал в Сан‑Франциско, чтобы учиться кинорежиссуре. По возвращении мой короткометражный фильм «Дэвид, Монтгомери и я» был включён Зальцгебером во вторую программу Берлинале 1981 года.
В то время вообще было достаточно фильмов о ЛГБТК+ сообществе?
Нет, но почти все квир-фильмы либо поступали к нам, либо мы находили их во время путешествий. Наша программа не была исключительно ЛГБТК+ориентированной — это была общая кинопрограмма, — но квир-фильмы естественным образом привлекали соответствующую аудиторию. Мы поняли, что нам нужно выходить за пределы этой ниши. Кино должно обращаться к человечеству в целом, а не обслуживать только определённую аудиторию. В то же время многие из этих фильмов были сняты для нишевой аудитории — квир-аудитории — и им нужно было это пространство. Поэтому мы хотели найти баланс: фильмы, которые обращаются непосредственно к меньшинству, и фильмы, которые расширяют горизонты и бросают вызов большинству. Тогда возник вопрос: как заставить прессу обратить внимание на наши фильмы, а не гомофобно отмахнуться от них? Однажды я выиграл одну награду и заметил, что газеты писали обо мне именно из-за неё, а не из-за самого фильма. Тогда и возникла идея: давайте учредим награду для квир-фильмов на Берлинале и таким образом расширим продвижение. Так появилась первая награда Teddy Award.
Когда была учреждена премия Teddy Award, Германия всё ещё была разделена, а Берлин жил в условиях острой политической напряжённости и радикально разных реальностей по обе стороны стены. Этот момент с большой точностью отражён в Вашем дебютном полнометражном фильме «Вестлер» (1985).
Я хотел показать ГДР, особенно Восточный Берлин, с максимальной объективностью, на которую был способен как житель Запада. В то же время я хотел чётко показать, что я – житель Запада и что моя точка зрения – западная. Поэтому я назвал фильм «Вестлер» (то есть «западник») – чтобы это было сразу понятно. Я знал, насколько чувствительны восточные берлин_цы к западному подходу.
Это выглядит очень символичным, но последним в истории ГДР фильмом стал «Каминг-аут» Хайнера Карова (1989). В 1990 году фильм получил Teddy Award как лучшая полнометражная картина, а премьера состоялась всего за несколько часов до падения Берлинской стены. Каково было пережить такой исторический момент воочию?
Да, «Каминг-аут» Хайнера Карова был последним восточногерманским фильмом, выпущенным в прокат, и первым и единственным в ГДР, посвящённым исключительно гей-тематике — в ту же ночь пала Берлинская стена. Люди пошли на премьеру в главный кинотеатр Восточного Берлина, «Интернационал». Всё квир-коммьюнити было на этих показах, и когда они вышли из кинотеатра, стена уже пала. Такое просто невозможно придумать. После этого мы часто показывали эти два фильма вместе — фильм Карова и мой — почти как братьев. Между ними было всего пять лет, и в его фильме ГДР была в основном такой же, как и в моём.
Такое точно не забывается! Давайте вернёмся к самой премии. Кто поначалу определял лауреат_ок?
Поздно ночью, чаще всего в гей-книжном Prinz Eisenherz, мы смотрели фильмы, которые тогда ещё совсем не соответствовали уровню Берлинале. Жюри состояло из квир-людей, которые съехались на фестиваль со всего мира. Многие из них впоследствии сами организовали квир-кинофестивали или уже руководили таковыми, например, в Сан-Франциско, Амстердаме или Вюрцбурге. Мы сохраняли эту традицию долгие годы. Было важно включить в состав жюри людей из Азии и Африки, где квир-кинопрограммы были редкостью, и связать их с программистами из стран, более продвинутых в вопросах квир-прав. К концу 90-х годов эта группа стала слишком большой, чтобы быть жюри, поэтому я принял решение назначать девятерых членов со всего мира, обеспечив гендерное и географическое разнообразие. Так продолжалось до тех пор, пока я не ушёл. Сегодня в жюри также участвуют журналист_ки и акт_рисы, — но кинопрограммист_ки всегда будут оставаться его основой.
Как реагировали кинематографист_ки в первые годы? Они сразу проявили энтузиазм по поводу награды или были некоторые колебания?
Было всего несколько случаев, когда мы были в восторге от фильма, но кинематографист_ка не подозревал_а, что он вызовет такой большой интерес у квир-аудитории. Обычно все были рады тому, что их фильм попал в число номинантов. Премия была открыта для всех секций фестиваля, но в других секциях было не так много квир-фильмов. Просто было слишком много [других] фильмов, и когда появлялась квир-работа, все автоматически говорили: «Хорошо, пусть «Панорама» забирает». Я думал, что если эти фильмы смогут выиграть награду, это может помочь открыть людям глаза, чтобы не все квир-фильмы автоматически отправлялись нам — потому что в какой-то момент это даже стало бременем. В конце концов, фильмы из других секций действительно получали наши награды, и интерес к нам стал шире.
Вначале, насколько я помню, вы дарили маленьких плюшевых мишек в качестве призов. Это было данью уважения главной награде или скорее шутливой пародией?
На самом деле, [в тот момент] было столько других дел, что я просто купил маленьких мишек в универмаге через дорогу, сунул их в конверт и отправил победитель_ницам. Ко второму году мы уже устраивали небольшую церемонию награждения, потому что все поняли, что это хорошая идея и что она действительно может послужить нашим целям в продвижении квир-кино. Первые три или четыре года мы проводили шоу в «SchwuZ», известном культурном ЛГБТК+ центре и клубе в Берлине, с участием звёзд их квир-сцены. В какой-то момент мы поняли, что нам нужно перемещаться в более крупные помещения. Идея была ещё и в том, чтобы занять известные места, которые ранее не были никак связаны с квир-коммьюнити. Например, мы пошли в «Metropole», театр, который в то время только начинал проводить квир-вечеринки. Мы даже использовали Flughafen Tempelhof, старый нацистский аэропорт. Таким образом, мы делали Берлин более квирным. Церемонии стали популярными лет через десять. Я помню, что первая крупная звезда — певец Джимми Сомервилл — появился, наверное, где-то на седьмой год.
Как вам удалось его забронировать?
Он был другом нашего продюсера в то время. Всё строилось на дружбе. С самого начала первые десять наград были действительно творческим трудом всего берлинского квир-сообщества. Так мы и собирали призовые деньги. В какой-то момент мне удалось пригласить директора Берлинале, на что ушло десять лет. Но как только он пришел, он очень оценил нашу работу и поддержал нас — не деньгами, а ресурсами.
Похоже, что с самого начала это был проект, движимый страстью, но наверняка на пути было немало и трудностей?
Мы боролись каждый год. Независимо от того, насколько хорошо всё проходило один раз, это абсолютно ничего не гарантировало в следующий. Нам приходилось всё время переизобретать себя. Только в 2006–2008 годах мы наконец получили от Берлинале хоть какие-то средства для церемонии награждения. В какой-то момент я просто сказал нашей администрации, что премия Teddy Award тоже продаёт много билетов и приносит доход самому фестивалю. Это тоже реклама. Они согласились, и мы получили некоторое финансирование, хотя этого всё равно было далеко не достаточно.
Наследие Teddy Award, конечно, впечатляющее. Премию получали Тодд Хейнс, Айра Сакс, Моника Тройт и Тильда Суинтон — этот список можно продолжать долго. Первая премия Teddy была вручена Педро Альмодовару за фильм «Закон желания» с Антонио Бандерасом в главной роли, а также Гасу Ван Сенту за его первый короткометражный фильм «Пять способов покончить с собой». Оглядываясь назад, могли ли вы представить, какую карьеру сделают эти режиссёр_ки?
Старт всегда самый захватывающий. В тот момент ты не можешь по-настоящему оценить вещи — ты просто не знаешь, чем всё закончится. Ты спокойно относишься ко всем участни_цам проекта, но в то же время воодушевлён своими целями. Например, мы тогда не знали Педро Альмодовара. Это был не его первый фильм, но на международном уровне — да. Я знал Гаса Ван Сента, потому что мы оба были на кинофестивале в Сан-Франциско в 1986 году. Так было со многими режиссерами и режиссёр_ками — не только в контексте премии «Тедди», конечно, но и в контексте «Панорамы» и Берлинале в целом. Всегда надеешься, что фильмы, которые ты привозишь в Берлин со всего мира, будут иметь успех, а их автор_ки станут в будущем великими режиссёр_кам. Для кого-то так случается, для кого-то нет — никогда не знаешь заранее.
Были ли какие-то минусы нахождения под крылом Берлинале? Вы когда-нибудь задумывались о создании отдельного фестиваля? Например, Sunny Bunny, первый и единственный квир-фестиваль в Украине, когда-то был частью Киевского международного кинофестиваля «Молодость», а затем стал независимым.
Да, но у нас не было альтернативы. К тому времени уже было достаточно квир-кинофестивалей, но Берлинале считался самым смелым из трёх самых крупных, и мы могли использовать эту репутацию в своих интересах. Нам нужно было и то, и другое: квир-кинофестиваль, чтобы работать над вопросами ЛГБТК+ сообщества и меньшинств, и в то же время открывать новые горизонты и показывать лучшие фильмы более широкой аудитории, включая тех, кто участвовал в сделках и приобретал права на показ фильмов в своих странах. По сути, мы сами силами тех, кто собирал программу, создали кинорынок, который сильно отличался от других кинорынков, управляемых людьми с деньгами. В результате мы привлекли покупатель_ниц со всего мира, которые активно искали интересные фильмы, не обязательно относящиеся к мейнстриму.
Вы также были пионер_ками, учитывая, что аналогичные квир-награды, Queer Palm в Каннах и Queer Lion в Венеции, появились гораздо позже.
Это произошло несколько десятилетий спустя. Sunny Bunny в Киеве был фактически первым международным фестивалем, который продолжил идею Teddy Award. В этом контексте, возможно, это был самый плодотворный способ действовать. Всегда нужно смотреть, как устроено общество, как всё функционирует, и затем пытаться выбрать наиболее перспективный и правильный шаг. И, судя по всему, в Киеве это был как раз такой шаг.
С 1992 года Вы работали программистом секции «Панорама» Берлинского кинофестиваля и только несколько лет назад ушли на пенсию. За это время Вы, наверное, посмотрели огромное количество квир-фильмов. Учитывая разнообразие сообщества, как вам удавалось справляться с задачей представления и удовлетворения столь разных точек зрения внутри него?
В то время это было не так сложно, как кажется сегодня. Квир-фильмов было недостаточно, а те, что существовали, часто снимались без денег — что по-прежнему часто встречается. Но вокруг всего этого было общее чувство солидарности. Сегодня квир-фильмов гораздо больше, они гораздо более разнообразны, а также есть и коммерческие фильмы. Но вот солидарность изменилась — она, конечно, не исчезла, потому что это было бы для нас смертельно, — но, по крайней мере, процессы сегрегации внутри сообщества, которые мы наблюдаем сегодня, когда, если ты чувствуешь себя не так как другие, ты внезапно оказываешься на другой планете, тогда не существовали. Нам нужно вернуться к солидарности, особенно из-за правого дерьма, которое происходит повсюду, выталкивая нас в изгнание.
О, про изгнание мы теперь знаем всё!
Борьба, которую вели Менни де Гуэр и Гуля Султанова, организаторки ЛГБТК+кинофестиваля «Бок о Бок», всегда была для нас примером того, как общество может на время позволить тебе делать то, что является твоим правом, а затем внезапно снова лишить этих прав. Мы хорошо понимаем, что это может произойти и здесь. С этой точки зрения, мы продолжаем продвигать себя, наши личные истории и общую историю — особенно в школьные учебники и в общественное сознание — потому что мы ещё не достигли своей цели. Многие квир-люди нередко чувствуют себя слишком расслабленно, но на самом деле для этого нет никаких оснований. Мало того, что всё может быть отобрано в любой момент, мы даже ещё не стали частью официальной истории. Вот почему кино — очень мощное средство для работы над этими вопросами.
Бобик и тот самый, оригинальный Тедди с первой премии 1987 года соседствуют в спальне Виланда Шпека.
Поскольку вы упомянули Менни и Гулю, я хотел спросить: у Вас были хорошие отношения с «Бок о Бок», и вы показывали свой фильм на фестивале в России. Менни де Гуэр была в составе жюри Teddy Award в 2009 году. Что ещё Вы помните о связи между Россией и Тедди?
Сразу после падения Берлинской стены во время перестройки к нам приехали советские журналист_ки, и это был наш первый шаг. Затем к нам приехали люди из Словении, из Любляны — они были первыми, кто привез в Берлин свои квир-опыт и проблематику. После этого приехали женщины из Беларуси, из Минска. Это был большой шаг к будущему, на которое мы надеялись. Вскоре после этого появился «Бок о Бок». Это было очень активное и очень позитивное время. В тот момент мы и представить не могли, что позже ситуация ухудшится до того ужасного состояния, в котором она находится сейчас.
С точки зрения кинематографа, одним из ключевых ранних примеров был фильм Хусейна Эркенова «100 дней до приказа». Мы показали его в 1994 году. В нём было показано, как обращались с молодыми людьми в российской армии и через что им приходилось проходить. Это был один из тех фильмов, которые открыли прошлое, о котором раньше не говорили, и дал понять, что в будущем мы сможем начать говорить об этих вещах. Так что это был определенно один из первых фильмов такого уровня.
Как вы думаете, в будущем мы увидим больше квир-фильмов непосредственно из России?
Это сложный вопрос — и очень политический.
Вы правы — нам просто нужно немного надежды.
Конечно! Квир-культура России никогда не исчезала. Сейчас она едва функционирует, её выжимают как лимон. Но она вернет себе прежнее качество, как только ситуация изменится — в этом нет сомнений. Подобные проблемы мы наблюдаем и в других культурах. На данный момент мы даже не знаем, куда движется мировая культура в целом, куда бы мы ни посмотрели.
Как квир-активист, как Вы оцениваете изменения в Германии, особенно по сравнению с 80-ми, когда Вы только начинали работу над наградой?
Я борюсь за права квир-людей с конца 1960-х годов, когда открыл для себя свою сексуальность. Я осознал, что гей во время действия закона Гитлера (статья 175 криминализировала сексуальные отношения между мужчинами – прим.ред.), который действовал до 1969 года. В таких условиях ты либо становишься активистом, либо человеком, который никогда не высказывает своего мнения. Активизм принес много прогресса, и за эти десятилетия мы достигли многого — в этом нет сомнений. То, что ты достигаешь в одном месте, находит отклик и в других местах. В целом, и мир, и общество за это время улучшились для квир-людей, а значит, и для всех.
Премии Teddy Award исполняется 40 лет. Оглядываясь на эти десятилетия, что бы вы назвали её главными достижениями?
К счастью, история премии это история успеха. Главная причина, конечно, заключается в самом кино как медиуме, но также и в том, что нам удалось расширить возможности для признания фильмов во всем мире. У нас есть кинорынок, что очень важно, и пресса должна освещать эти фильмы. Конечно, пресса в основном фокусируется на конкурсной программе, а в параллельных программах, таких как «Панорама», мы боремся за каждого журналиста. К счастью, в Берлине у нас есть потрясающая аудитория, которая ценит сложные фильмы; им не угодить слащавыми вещами. Это и вызов для нас каждый год — но такие вызовы мы любим. Поскольку я не был официальным сотрудником фестиваля, мне приходилось каждый год добиваться успеха, чтобы меня хотели пригласить снова. Меня поддерживали зритель_ницы, а также покупатель_ницы и пресса, которые положительно реагировали на наш выбор. Именно эти факторы поддерживали программу из года в год. В такой ситуации никогда не можешь чувствовать себя в полной безопасности, но со временем стало ясно, что это идеальное сочетание — я нашел правильную связь со зритель_ницами, и они ответили мне взаимностью.
В какой момент Вы поняли, что пришло время отойти от дел?
Я часто смотрел на коллег, в основном старше меня, которые основали какую-то крупную структуру. Многие цепляются за это, и вся их жизнь становится тождественной тому, чем они занимаются. Они не могут отпустить своё детище, и когда они умирают на сцене, всё рушится вместе с ними. Для кинематографист_ок и художни_ц всё по-другому. Я всегда говорил, что не стану таким наставником, который на сто процентов идентифицирует себя с какой-то организацией, хотя и был полностью посвящён своей работе в одной из них. В 2000-х годах моя режиссёрская стезя постепенно угасла, но я всегда помнил: я по-прежнему кинематографист. Такое мышление помогло мне трезво оценивать ситуацию. Я уже восемь лет не принимаю участия в «Панораме» и шесть лет в Берлинале в целом, но она функционирует прекрасно, премия «Тедди» тоже. Дух этих программ по-прежнему жив и работает. Это делает меня очень счастливым и подтверждает, что мой уход был правильным решением. И конечно, я всё равно остаюсь с ними.
Какие ценности, на Ваш взгляд, сегодня важнее всего для автор_ок мирового квир-кино?
Конечно, здесь есть политический аспект: проблемы, которые исследуют квир-кинематографист_ки, получают платформу для развития и обсуждения на международной арене. Речь идёт о том, чтобы найти кого-то, с кем можно обсудить свой фильм. Мы делаем это почти на каждом показе: после фильма проводим дискуссию. Ещё один важный элемент — это такие инициативы, как Queer Academy, где мы проводим панельные дискуссии и обсуждаем ситуацию в разных частях мира. Речь идёт не только о нетворкинге, что очень важно, но и о том, чтобы чувствовать себя хорошо от того, что ты делаешь, особенно если ты из тех мест, где очень сложно снимать квир-фильмы. Нам важно собрать людей вместе и дать фильмам шанс сделать большой шаг к глобальной аудитории. Даже если фильм не выбран крупным дистрибьютором, участие в международных фестивалях даёт ему возможность охватить более широкую аудиторию и, возможно, обеспечить дистрибуцию в определённых странах. Благодаря этому процессу и фильмы, и режиссёр_ки могут строить свою карьеру.
Каковы Ваши надежды на будущее премии Teddy Award? Есть ли в квир-кино истории, фильмы или точки зрения, которые, по Вашему мнению, всё ещё нуждаются в большем внимании?
Я могу только надеяться, что политическая осведомлённость останется сильной, и что люди будут продолжать понимать, что мы живём и являемся частью общества, даже если нас маргинализируют или отталкивают. Мы должны взаимодействовать с ним и сделать его своим. Это, по сути, политические пожелания, но это это одна из главных проблем современного мира. Для функционирования демократии нужны настоящие политик_ессы, но сегодня многие должности занимают корпоративные деятель_ницы или продав_щицы автомобилей. Быть оппозиционн_ой и критичн_ой снова стало более сложной задачей. Я надеюсь, что кино останется тем оружием, которое мы использовали десятилетиями.
