Это вторая часть разговора «Как квир-литература обходит цензуру» с Александрой Энгельгардт, филологом и переводчицей. Он состоялся в январе 2025 года в рамках подкаста «Квирь культуру», а поговорила с ней Гуля Султанова, организаторка ЛГБТ-кинофестиваля «Бок о Бок». В первой части мы поговорили о творчестве Оскара Уйальда. Читайте по ссылке.
Давай попробуем перейти к другим авторам и авторкам, которые были вынуждены обходить цензуру в своём творчестве. Может быть, ты расскажешь о том, что изменилось с течением времени? Возьмём, например, Марину Цветаеву.
Александра: Да, «Повесть о Сонечке» — это уже другое время. Нужно оговориться, что речь идёт о Серебряном веке. Это очень особенный эпизод в истории русскоязычной литературы, когда представления о гендерных и сексуальных нормах для людей, которые находятся внутри круга писателей, поэтов, художников, критиков, театралов, радикально меняются.
На фоне того, что государству было в этот момент не до этого, и из-за того, что речь шла о языке метафор, о поэзии — ещё до закона о декриминализации — мы видим радикально другое отношение к отношениям, интересу к объекту любви или объекту восхищения.
Это то время, когда и в России, и во Франции, и в Англии происходит своеобразная сексуальная революция. Несмотря на то, что всё ещё существуют законы, которые не дают, например, описывать сексуальные отношения между мужчинами и женщинами, и вообще какую-то эротику, потому что всё это сразу подпадает под порнографию. И понятия непристойности тоже очень чётко работают. Цензура, конечно, есть. Но, во-первых, гораздо труднее работать с цензурой на уровне поэзии. Сюжетов в поэзии нет. Есть чувства. Есть очень сложные способы работы с языком.
В цикле «Подруга» Цветаева работает как человек, который находится в среде поэтов Серебряного века, для которых очень многие уайльдовские темы важны. Но Цветаева — что в цикле «Подруга», что в «Повести о Сонечке» — это человек с другим мировоззрением, чем даже у Оскара Уайльда в конце XIX века. В её кругу людей представления о норме уже другие. Соответственно, вместо того чтобы показывать всё время трагедию, ужас и девиантность как преступление, она делает ровно обратное. Она показывает радость, познание, веселье, любовь среди нищеты, как это происходит в «Повести о Сонечке». Это праздник назло, но это праздник. И она не сомневается в том, что этот праздник на стороне добра.
Отчасти то же самое делает параллельно с ней Вирджиния Вулф. Хотя она не пишет обычно — кроме «Орландо» — квир-персонажек, но мы видим их следы. Например, очень трудно так не подумать про замечательную девушку-художницу из книги «На маяк». Она, конечно, лесбийская героиня.
В книге «Орландо» Вулф совершает совсем поворотную историю, потому что появляется трансгрессия, не просто связанная с сексуальностью, а уже с представлениями о том, что такое цис- и трансгендерность. Эта история сказочная, что очень удобно, потому что мы всё время балансируем в мире метафор. История фантастическая, в которой персонаж то девушка, то юноша, то мужчина, то женщина — в зависимости от эпохи, от того, кем он в следующий раз воплощается.
Понятно, что, если бы даже в прогрессивной Великобритании того времени она бы вдруг решила написать, что герой-юноша считает себя девушкой, такое опубликовать было бы гораздо сложнее, чем написать историю, в которой есть последовательность. Если бы у Цветаевой прямо было сказано: «Я сплю с Сонечкой Голлидей», — это было бы сложнее. А если тут написано: «Мы никогда не целовались», — то кто поймёт, тот поймёт. Но цензор должен увидеть, что они никогда не целовались. Сонечка Голлидей тоже вспоминает Русалочку.
Не зря она вспоминают именно такие истории, в которых, даже если ты довольно хорошо живёшь и здесь, в этой комнате, можешь быть собой, за её пределами всё усложняется.
Даже когда мы смотрим на Серебряный век, на Блумсберийскую группу, к которой принадлежали Вирджиния Вулф и Э. М. Форстер — главный квир-писатель, автор гей-романа «Морис» — это расцвет нового языка, расцвет нарративов, в которых можно найти счастье, даже не собирая для этого традиционную семью. Но даже у них очевидно, что ситуация нестабильная, небезопасная. Это не ситуация, когда всё проговаривается прямым текстом, когда люди за пределами своих текстов могут публично быть собой. Поэтому печаль сохраняется даже в самых светлых текстах, например, в стихах Кузмина. Но кажется, что женские голоса легче это счастье транслируют и больше, щедрее им делятся.
Понятно, что меньше общественного ожидания и меньше давления, чуть-чуть больше гендерной свободы, пространства.
Александра: Да, потому что есть больше возможностей эмоционального выражения себя. Не говоря о том, что очень долго девиантным являлось именно мужеложество.
К сожалению, две мировые войны, очевидно, уничтожили очень многое, что 1910-е и 1920-е дали миру — и в Советском Союзе, и в Европе, и в США. Происходит новое закрепощение, что тоже очень логично. Это классическая история: катастрофы редко порождают свободные общества. И 1950-е годы в разных западных странах оказываются не тем временем, когда легко говорить о чём-то ненормативном. А с другой стороны, потребность настолько уже выросла, что ждать надоело.
Огромное количество людей, которые служили во Вторую мировую войну, которые видели, что происходит с миром, устали ждать. Но заново все вспоминают, какая важная вещь ЛГБТК-пропаганда, пропаганда непристойности, распространение порнографии. В США вспоминают старые законы и пишут новые. Католическая религия ещё сильнее это выливает на граждан в Италии. Есть ещё и изнанка войны в виде отношений между мужчинами и мужчинами, женщинами и женщинами, которые так провели войну: кто в окопе, кто в лазарете, кто в тылу. Но несмотря на кучу закрепощений, пала часть режимов, которые буквально истребляли ЛГБТК-сообщества — вроде нацистского режима в Германии и фашистского режима в Италии.
Появляется литература, которая хочет говорить про негетеронормативные отношения. И тут необходимо сказать, что, с одной стороны, происходит качественный скачок. Например, знаменитейший писатель Джеймс Болдуин — борец за права чернокожих и гей — пишет несколько романов, включая известный ЛГБТК-роман «Комната Джованни». Он пишет роман, в котором появляются персонажи, которые не просто сидят в комнате, как в «Портрете Дориана Грея», и смотрят друг на друга пристально, а испытывают друг к другу очень конкретные чувства.
Мне хотелось бы завершить наш разговор двумя текстами: «Комнатой Джованни» Болдуина и «Конформистом» итальянского писателя Альберто Моравиа — потому что они очень похожи. Они запараллелены тем, что это истории мужчин, которые сопротивляются своему гомосексуальному влечению, и в обоих случаях это довольно трагически заканчивается.
Джеймс Болдуин был горячим борцом за права чёрных американцев, был абсолютным фронтлайн-активистом и при этом закрытым геем. Его книга «Комната Джованни» — это его каминг-аут.
Он описывает ситуацию во Франции, куда он уехал в поисках большей сексуальной свободы, не только из-за того, что в США был жуткий расизм и ему там не было места фактически. Но у меня было абсолютное ощущение ситуации в России, когда есть закрытые клубы, куда люди ходят толпами, знакомятся, занимаются сексом. Но за пределами клуба уже всё закрыто, идет отторжение себя, неприятие себя, постоянный алкоголизм, трагедии, сложности с принятием и проговариванием, сложности с тем, чтобы позволить себе счастливую жизнь с любимым человеком.
Александра: Мне кажется очень трагичным, что история в «Комнате Джованни» — это книга о токсичных, неприятных людях и отношениях, о безвыходности. Безвыходность, к сожалению, была единственным вариантом того, как можно было писать про ЛГБТK-отношения в США 1950-х годов, потому что ещё существовало несколько старых и новых законов. Начиная с Комстокского закона из 1870-х, который запрещал распространение по почте неприличных материалов всех видов — и порнографии, и информации об абортах. Этот закон, как ни странно, существовал чуть ли не до 1980-х годов. Прекрасно прожил век. Были и другие законы, суть которых сводилась вот к чему: есть «пропаганда ЛГБТК».
Но дело в том, что, в отличие от полного отсутствия логики, как у нас, когда пропаганда — это вообще любое упоминание, там было сложнее. В 1950-е годы упоминание было возможно, если оно в негативном ключе, если это отрицательные персонажи или персонажи, которые умирают очень быстро. Мы сталкиваемся с пластом нарративов, к которым относится и «Комната Джованни» — история про несложившуюся любовь с человеком, который в какой-то момент убивает другого человека. Или история «Конформиста» Альберто Моравиа — это история молодого мужчины, которого в детстве попытались растлить, и он уверен, что нечаянно застрелил своего растлителя. А потом все его отношения в жизни напрямую — это проговаривается Моравиа многократно — связаны только с тем, чтобы подтвердить свою норму. В случае героя «Конформиста» подтвердить свою нормальность значит идти на преступление. Он становится частью фашистского режима и должен убить человека, ликвидировать нежелательный элемент.
Я правильно понимаю, что это был сексуализированный абьюз в детстве?
Александра: Да, речь идёт именно о сексуализированном насилии. Нет никакой возможности иначе интерпретировать то, что происходит между мужчиной-таксистом, который приводит к себе домой мальчика. Все до такой степени ясно, насколько это возможно.
Но истории в обоих случаях — это истории про преступления. Про стыд, про мрак, про страшное, неприятное. С одной стороны, получается, что мы скакнули мощнейше к тому, что у нас есть, по сути, уже описание гомосексуальных отношений. Я не имею в виду детский абьюз — это просто насилие. Но есть желание этого мужчины. Его всё время принимают за гомосексуала, а у него жена красивая и всё такое. То есть он, по сути, очень похож на героя «Комнаты Джованни», который просто не борется с тем, как себя принять. Он себя не принимает.
Проблема, которую я вижу — очень грустная — связана с тем, как происходит обход цензуры. Мы, с одной стороны, пришли уже не просто к репрезентации через отдельные метафоры или другие пути. Но мы всё ещё находимся в историях, которые завязаны на стыде, девиантности, на вопросах больше про секс или насилие, а не про любовь и отношения. И это печальный вывод о том, что цензура делает с нами и с культурой.
С одной стороны, её обходят. Я вижу, даже сейчас современная российская и белорусская литература это делают. Но это всё равно оставляет след в виде большого количества нарративов, где, если ты наконец встречаешь текст, в котором: «О, тут, кажется, я, – а потом. — И вот я кого-нибудь убил, иду на гильотину, меня расстреляют или я покончу жизнь самоубийством». То есть репрезентация всегда негативна. И это очень неприятно, конечно.
Этот принцип «или плохо, или никак» создаёт определённую картину сообщества.
Александра: Очень грустно, что часто люди не понимают, что это картина, которую создали, в том числе органы цензуры, что как будто в ЛГБТК-сообществе все живут в токсичных отношениях и чуть что хотят друг друга убить или самоубиться. Так работает искажение репрезентации. Но я, честно, уверена, что это тоже изменится, это преодолимо. Хотя понятно, что главное — это всё равно отмена цензуры.
Любая работа с цензурой необходима, потому что она перед нами стоит сейчас, потому что другой реальности у нас нет. Я всё кружу вокруг одной мысли. Я очень не люблю мысль про то, что в самое жестокое время расцветает самая красивая литература или культура. Она расцветает, но то, что эта культура не очень здоровенькая, важно помнить.
Мне кажется, также важно помнить, сколько всего не расцвело. Было заглушено, запрещено, не получило развития, не получило поддержки, до нас не дошло.
Александра: Какая критическая масса всего погребена под несколькими красивыми метафорическими высказываниями. Поэтому я считаю, что историю про то, что цензура помогает языку развиваться, нам нужно засунуть туда же, куда и «хороший художник — голодный художник».
К счастью, мы живём в XXI веке, в веке цифровых технологий, в веке доступа к интернету. Пока и в России ещё не полностью всё отрубили, и у людей есть возможность читать другие тексты, и у авторов, авторок есть возможность выкладывать свои тексты в других пространствах, под другим именем. Но это всё-таки больше возможностей, чем в начале и на протяжении всего XX века.
Поэтому будем надеяться, что все таланты, все прекрасные квирные люди, кто пишет литературу, кто пишет стихи — они всё равно найдут своё пространство, найдут аудиторию. И что всё-таки будут изменения внутри России, и на политическом уровне, и все эти цветы зацветут пышным цветом. А мы будем способствовать.
Может быть, ты хотела бы что-то добавить? Оставить месседж?
Александра: Наверное, единственный месседж, который хочется ещё оставить — то, что мы про это так решили поговорить, это ровно за тем, чтобы обнажить некоторые механизмы, с помощью которых раскрывается, например, квир-репрезентация. Потому что когда мы их видим, нам будет менее больно с ними соприкасаться. Важно понимать, как что-то устроено. На самом деле, это просто такая система обхода правил. И это важно, когда соотносишь себя с культурой, важно, когда соотносишь свои отношения или свои желания с миром.
То, что мы про транс-людей почти не можем здесь и сейчас даже обсудить, связано с тем, насколько всё ещё тяжелее там закупорено. Мы хоть про «Орландо» сказали два слова. На самом деле, это всё ещё гораздо-гораздо более хитрая история — на отдельные подкасты.
Но важно помнить, что это не ты «не такой» и герои все «не такие», а таким образом мы просто пытаемся хоть как-то проявиться в культуре.
Да, абсолютно. Спасибо тебе большое, Саша. У нас в серии подкастов есть ещё целых три выпуска о литературе, так что смотрите, слушайте. И призываю всех вернуться к истокам — перечитать сказки Ганса Христиана Андерсена, Оскара Уайльда, Марину Цветаеву и других авторов, авторок. Они дадут поддержку, опору. И теперь, вооружившись оптикой, которой с нами поделилась Саша, мы сможем ещё лучше увидеть и понять контекст и ситуацию. И будем чувствовать себя лучше и знать, что, да, впереди может быть только лучше.
Читайте первую часть разговора по ссылке и слушайте полную версию подкаста на разных площадках.
