Это первая часть разговора с Александрой Энгельгардт, филологом и переводчицей. Он состоялся в январе 2025 года в рамках подкаста «Квирь культуру», а поговорила с ней Гуля Султанова, организаторка ЛГБТ-кинофестиваля «Бок о Бок». Мы публикуем здесь сокращённую версию, а полный выпуск можно послушать на разных площадках — он называется «Как квир-литература обходит цензуру».
Сегодня мы поговорим о том, как в современной литературе рассматривалась тема квирности и негетеросексуальных отношений, а также как авторы и авторки действовали в ситуации цензуры.
Александра: Меня много лет как филолога и теоретика повествования интересует, как квир-нарратив стал частью нашей жизни. Я сама бисексуальная, и мне эта тема важна как часть моей репрезентации. Вообще, культура создана для того, чтобы мы понимали, как устроен мир, и могли соотносить себя с моделями, которые мы видим в культуре, и чувствовать опору в текстовом мире. В широком смысле, фильм, песня, игра или комикс — это тоже текст.
Ты сказала, что литература очень важна для того, чтобы читатели и читательницы могли соотнести себя и свою жизнь с тем, что происходит в мире. Хотя я очень много читала и в детстве, и в юношестве, я не могла ни с кем соотнестись. Это была серьёзная проблема для меня лично, потому что я соотносила себя с мужскими персонажами, что способствует психологическим проблемам, внутренней стигматизации.
Все эти цензурные оковы надо сбрасывать. Но мы понимаем, что литературный мир — очень консервативная часть культуры.
Александра: Я думаю, что кино хуже, в том смысле, что кино не живёт без денег, без государственных дотаций и без просмотров. Книжки легче распространять, и вообще написать книжку легче. Но есть ещё страшно сложная история с тем, что слово само по себе всегда находится в консервативном поле — критики, каноны. Поэтому огромной отдушиной сейчас и очень долго являлся и будет являться фанфикшн, потому что он обходит очень многие дурацкие институты.
Сегодня мы сконцентрируемся на том, как с конца XIX и на протяжении XX века авторы и авторки обходили цензурные запреты. Мы поговорим об Оскаре Уайльде, о прекрасной Марине Цветаевой, о Вирджинии Вулф, о Джеймсе Болдуине и об итальянском авторе Альберто Моравиа.
Может быть, начнём с Оскара Уайльда?
Александра: Впервые в Великобритании и в европейской истории настолько громко, настолько страшно происходит наказание за неконформность. Дело совершенно не в том, что до Оскара Уайльда не было квир-писателей или не было квир-литературы. Это будет абсолютная неправда. Мы прекрасно знаем и Древнюю Грецию, и Ренессанс. Мы знаем про квирность Шекспира. И XVIII век был гораздо свободнее. Дело в том, что мы привыкли к нарративу прогресса, к тому, что мир, общество, наука — всё шло вперёд, но далеко не всё шло вперёд, будем честны.
И XIX век — Викторианская эпоха Великобритании, а параллельно с ней XIX век во многих других странах, включая нашу — это время закрепощения, в том числе сексуального. Это не означает, что люди вдруг перестали быть квирными или их перестал интересовать секс. Мы знаем, что Викторианская эпоха просто безумно озабочена. Это видно в предметах мебели, в картинах. Но это эпоха, когда на законодательном уровне начинает отстаиваться идея о том, что все эти непонятные «девиации» не должны попасть в умы детей, что это не должно попасть в общественное поле открытым текстом. И поэтому Оскар Уайльд оказывается фигурой-эмблемой того, как это закрепощение действительно происходит.
Саша, расскажи, пожалуйста, в каких конкретных произведениях происходит обход цензуры?
Александра: Мне кажется, сложнее назвать тексты Уайльда, в которых не происходит обхода цензуры или нет квир-репрезентации. «Портрета Дориана Грея». Сюжет этот придумал не Уайльд. Он есть у Эдгара По, «Шагреневая кожа» у Бальзака. Но это истории про то, как работает фантастический портрет.
А у Уайлда это история взрослого мужчины, который оказывается как будто учителем для молодого красавчика, героя, того самого Дориана Грея.
Какие сказки Уайльда ты бы взяла для гендерного разбора?
Александра: Мне всегда бросается в глаза сравнение между сказками и «Портретом Дориана Грея». Дело в том, что «Портрет Дориана Грея» — это сознательное нападение на мораль.
Получается, что если этот текст сам специально играет с такой «де садовщиной», тёмной частью, с тенью человека, то в сказках Уайльд делает кульбит. Он осознанно рассказывает красивые истории с очень часто христианским сюжетом, очень католическим, в которых тоже можно понять, что что-то здесь иначе.
И, кстати, в этом смысле у Уайльда тоже есть учитель. Это Ганс Христиан Андерсен, которого заметно меньше в широких кругах вспоминают как тоже квир-фигуру. Персонаж, который сам действительно влюблялся в мужчин. Во-вторых, он как писатель описывает совершенно чётко именно ЛГБТК-опыт.
Это очень прикольная оптика. Он был моим любимым сказочником в детстве — Ганс Христиан Андерсен. В Советском Союзе у него были самые большие тиражи.
Александра: При этом цензурировали всегда христианскую часть. Самый известный пример, и как раз таки пример, который стал одним из культурных символов для ЛГБТК-сообщества — это «Русалочка». Она в советском переводе работает так, что русалочка просто влюбилась и всё. И единственное, что ей важно — это принц. И в итоге русалочка погибает. Ну что же делать, дети, очень жаль. Если вы будете хорошо себя вести, может быть, ей будет получше.
На самом деле история сложнее. Дело в том, что она живёт в мире, в котором она не обладает ногами. Это даже в народной мифологии очень понятная вещь, что отсутствие низа — это ещё и про отсутствие, например, возможности размножаться как обычно. Русалочка живёт в другом мире, где у её собратьев и у неё нет бессмертной души. Она хочет не только принца, она хочет бессмертную душу, она хочет стать человеком, в смысле — она хочет равноправия.
Ничего себе, это потрясающий фокус. Ты мне глаза открыла.
Александра: И история смерти русалочки состоит в том, что, поскольку она проявляет христианскую любовь к принцу, она становится пеной. Но теперь у русалочки есть шанс получить душу. Дети, которые ведут себя хорошо, помогают тем, что через сколько-то лет русалочка обретёт свою бессмертную душу.
Мне стал понятнее через твой рассказ о русалке этот мотив в гей-культуре, где есть даже целый культ русалочки.
Александра: Это стало очень важно ещё благодаря тому, что диснеевский мультфильм делался с оглядкой на квир-культуру. На роль Урсулы брали дрэг-королеву. Андерсену удаётся рассказывать истории, в которых персонажи испытывают боль часто просто так. Они не сделали что-то плохое. Они испытывают боль, потому что так сложилось. Иногда у этой боли есть выход, иногда нет. Это персонажи очень духовные, что тоже важно. Они часто живут в мире, в котором всё не получается, как они хотели бы, в котором всегда есть неразделённая любовь. Часто у истории плохой конец. Это истории людей, с которыми можно себя ассоциировать, когда ты не вписываешься, когда не можешь найти то, что ищешь, когда тебе закрыты пути к счастью, которые есть у обычных людей.
Андерсен срезонировал со множеством писателей — и гетеро, и квир, любыми. Но с Уайльдом он срезонировал очень сильно на нескольких уровнях: это христианский символизм, квирность и красота. Это очень эстетически красивые тексты, часто со средневековой символикой.
Возвращаясь к сказкам Уайльда, среди самых квир-репрезентативных мы можем назвать «Эгоистичного великана», «Счастливого принца», «Соловья и розу». В них возникает линия, которую мы увидим потом и в несказочных квир-нарративах. Это третий человек в отношениях, он наблюдает за отношениями чьей-то влюблённости, а по сути, это он влюблён.
В «Соловье и розе» — у неё корни тоже андерсеновские — студент томится от любви. Уайльд сразу показывает, что довольно поверхностно томится. Страдает он потому, что девушка, в которую он влюблён, сказала: «Принесёшь мне красную розу на бал, и я с тобой потанцую». А у него нет красных роз нигде рядом. Этого студента видит соловей и решает, что вот он — идеальный влюблённый. И мы читаем, казалось бы, просто сказку, но я сейчас прочту кусочек: «Вот он, наконец-то, настоящий влюблённый, — сказал себе соловей. — Ночь за ночью я пел о нём, хотя и не знал его. Ночь за ночью я рассказывал о нём звёздам, и, наконец, я увидел его. Его волосы темны, как тёмный гиацинт, а губы его красны, как та роза, которую он ищет. Но страсть сделала его лицо бледным, как слоновая кость, и скорбь наложила печать на его чело». Что это, если не сладострастное описание юноши?
Сразу возникает цветок гиацинт. Он связан с древнегреческим мифом, одним из самых известных гей-мифов про Аполлона и юношу Гиацинта.
У Уайльда всегда много отсылок. Причём история с Гиацинтом тоже связана со смертью и кровью, как и «Соловей и роза». Соловей встречает студента и понимает, что должен найти для него розу, чтобы восторжествовала любовь. Он ищет — ничего не получается. Как всегда, в сказках трёхкратное повторение. В итоге оказывается, что есть куст розы, который находится прямо под окном этого юноши-студента, но он не цветёт. Куст объясняет соловью, что если соловей будет всю ночь петь песню, и одновременно шип будет протыкать его сердце, тогда на этом месте вырастет алая роза. Это классический сказочный вариант — торг с довольно плохими условиями. И куст сам сразу говорит: «Может, тебе не надо? Зачем тебе? Мало ли студентов, мало ли роз». Но соловей совершенно сразу же соглашается. Он говорит, что очень любит жизнь.
Это самопожертвование, понимание ближайшей смерти, но любовь — как всё в этой жизни, после чего, в общем, можно больше ничего и не хотеть.
Александра: Конечно, он умирает. Расцветает роза. Студент её собирает, приносит девушке. Девушка говорит: «Да пошёл ты со своей розой, мне не надо. У меня другой парень есть, он мне каменья подарил». И втаптывает розу в грязь. А студент тогда: «Да любовь вообще какая-то фигня. Я пошёл изучать метафизику. Мне это всё неинтересно».
То есть для мира этих юноши и девушки всё это была совершенно мимолётная фигня. Единственный момент был, когда студент заметил, что у него во дворе соловей надрывается, и подумал: «Очень красиво, конечно, поёт. Но очевидно, что это же птица — он вообще ничего не понимает и не чувствует. Это механическое пение, поэтому неинтересно».
Здесь проявляется довольно яркий и трагичный контраст между Уайльдом и Андерсеном. Уайльду важно показать безысходность ситуации. Ни у одной из этих линий: ни линии самого студента, ни линии соловья — нет результата. Всё безрезультатно. С другой стороны, это его философия, в которой всё, что не приносит плода, на самом деле и имеет высшую ценность. Уайльд — человек, который показывает, что искусство должно менять, преображать «естественное», природу. Всё вычурное, искусственное, сделанное, всё, что противоречит естеству или норме — это и интересно. Поэтому самоценность трагической истории соловья в том, что это всё было напрасно.
С одной стороны, это очень красивый эстетический жест. С другой стороны, мне приятно, что у Русалочки, может быть, будет душа, как будто её автор чуть побольше любил.
Читайте продолжение разговора по ссылке и слушайте полную версию подкаста на разных площадках.
