Камерная драма Эндрю Хэя «Мы всем чужие» привлекла зрителей и необычной историей (сценарист влюбляется в своего соседа и ведёт разговоры с подозрительно молодыми родителями), и потрясающим актёрским дуэтом: главные роли исполняют Эндрю Скотт и Пол Мескал. Пожалуй, лучший — и уж точно самый успешный — фильм британского режиссёра объединяет главные мотивы его творчества. О них рассказывает Ксения Реутова.

Много лет назад компания The Criterion Collection, переиздающая отреставрированную классику мирового кино, попросила британского режиссёра Эндрю Хэя составить десятку любимых фильмов. На первом месте в этом списке оказалось «Приключение» Микеланджело Антониони — первая часть его «трилогии отчуждения», картина о компании друзей, которые отправляются погулять на безлюдный остров. Во время прогулки одна из девушек пропадает, и её возлюбленный завязывает странный роман с её подругой. Сама исчезнувшая постепенно словно вымывается из повествования, превращаясь в призрак, о котором уже никто, включая зрителей, даже не вспоминает.

Фильмы Хэя тоже населены призраками, вот только, в отличие от героев Антониони, персонажи о них не забывают. Образы пропавших, выброшенных из потока жизни или по разным причинам ушедших из неё людей преследуют их годами. В новой картине режиссёра «Мы всем чужие» призраки и вовсе обретают плоть и кровь, на равных с остальными участвуя в действии.



Адам (Эндрю Скотт) с высоты лондонской многоэтажки рассматривает мигающий огнями мегаполис. Шумные улицы ему не нужны. Адам работает над сценарием о своих родителях, пытаясь пробудить воспоминания с помощью фотографий и старых игрушек. Работа идёт туго. Однажды вечером на пороге Адама с бутылкой виски появляется симпатичный сосед (Пол Мескал), недвусмысленно предлагающий весело провести время. Герой отказывается, но эта встреча становится катализатором других событий. Сев в поезд, Адам отправляется в дом своего детства, где его встречают мама (Клэр Фой) и папа (Джейми Белл) — подозрительно молодые, не старше 40, и будто смущённые неожиданным визитом сына.

С соседом по имени Гарри Адам тоже пересечётся ещё не раз. Поборов смущение (он давно никого не целовал), герой впустит нового знакомца не только в свою квартиру и постель, но и в своё измученное ранами прошлого сердце.


Разговор о встречном

Фильм «Мы всем чужие» рифмуется с ранним инди-хитом Хэя «Уик-энд» — историей о том, как случайное свидание всего за пару дней превращается в романтическую связь, в которой находится место и физической, и душевной близости. В финале, правда, персонажи вынуждены расстаться: один из них уезжал из Великобритании в Америку. Изначальная эмоциональная закрытость героев (скорее оборонительная, чем естественная) в «Уик-энде» визуально тоже передавалась с помощью вертикальных линий. Рассел, главный герой картины, как и Адам, жил в безликой многоэтажке и из окна наблюдал за крохотной фигуркой Глена — такой далёкой и одновременно такой близкой.

В «Уик-энде» уже обозначены ключевые темы Эндрю Хэя: одиночество, отчуждение, власть случая, отчаянный поиск любви. А ещё рефлексия о собственной гомосексуальности и о том, как она воспринимается самим человеком и его окружением, социумом в самом широком смысле этого слова. Глен делал арт-проект, записывая на диктофон диалоги со своими one night stand-партнёрами. Расселл вёл дневник с подробными описаниями всех мужчин, с которыми у него был секс. Первый давно вышел из шкафа, второй рассказал о гомосексуальности самым близким друзьям, но не коллегам по работе. Последний поцелуй героев сопровождался гомофобными репликами случайных прохожих, демонстративно исключённых Хэем из кадра.

Не каждая встреча оставляет в душе человека след, но любая из них, как показано в «Уик-энде», вдруг может превратиться во что-то значимое, что-то такое, о чём потом будешь вспоминать долгие годы. В фильмах Хэя живёт это трепетное, почти детское удивление перед силой случайности. Были чужие — стали родные. Как это вообще работает? Как так сходятся звезды? Никто точно не знает, и от этого жизнь становится ещё трагичнее — но одновременно и увлекательнее.



Фигура умолчания

Любимые герои Хэя — сироты. Определение стоит понимать буквально: у многих из них нет родителей. Расселл из «Уик-энда» признаётся Глену, что вырос, меняя приёмные семьи. У подростка Чарли из фильма «Положитесь на Пита» отец погибает по ходу действия, а о матери он почти ничего не знает. У Адама из «Мы всем чужие» родителей отобрала автокатастрофа. Ему было всего 12.



У этого экранного сиротства, конечно, есть и экзистенциальное измерение. Мы все в этом мире одиноки и бесприютны; человек рождается один и умирает один, все окружающие, включая родственников, — его попутчики, часто совершенно случайные. Но в кинематографе Хэя состояние сиротства в большинстве случаев напрямую увязывается с гомосексуальностью. Даже при живых родителях ребёнок, который не может рассказать о важной части собственной идентичности, испытывает острейшее чувство одиночества и потерянности, которое переносится и во взрослое существование. Расселл и Глен из «Уик-энда» в одном из первых же диалогов обсуждают каминг-аут перед родными. То же самое делают Адам и Гарри из «Мы всем чужие», причём последний признаётся, что такой разговор только подчеркнул для него очевидное: он всегда чувствовал себя в семье чужаком.

Сиротство, впрочем, можно побороть. Ну или хотя бы сделать его менее болезненным. Самые душераздирающие эпизоды в новой картине Хэя — те, в которых Адам получает шанс проговорить с отцом и матерью не проговорённое. Рассказать, что он гей. Что у него появился бойфренд. Что мир изменился, ЛГБТ-персоны могут заключать браки, а ВИЧ-положительный статус перестал быть приговором. «Но ведь это всё равно очень одинокая жизнь?» — с тревогой в голосе спрашивает мама. И да, и нет.



По Хэю, близость — это то, что выбирают, что целенаправленно ищут (его сериал 2014 года о геях в Сан-Франциско так и назывался — Looking, «В поиске»), то, к чему неизбежно тянутся. Но на пути к её обретению стоит множество препятствий, и первое из них — страх. Трудно вспомнить другого режиссёра, которому так точно удавалось бы передать нервную тревогу, сопровождающую процесс наведения мостов и установления доверия между двумя людьми (для Хэя, открытого гея, конечно, особенно важно, что речь идёт о мужчинах). Сближаться страшно — потому что нет гарантий, потому что нельзя до конца понять другого. И потому что любое сближение конечно.



Поколение преодоления

У режиссёра есть и кино с гетеросексуальными персонажами. В 2015 году Хэй выпустил фильм «45 лет» — драму о немолодой паре (Том Кортни и Шарлотта Рэмплинг), которая готовится отметить 45-летнюю годовщину со дня свадьбы. Неожиданно мужу приходит сообщение из Швейцарии. В Альпах нашли тело его первой возлюбленной, которая пропала полвека назад. Семейная лодка, всегда казавшаяся непотопляемой, вдруг даёт трещину. Между живыми супругами встаёт призрак даже не конкретной женщины, а какой-то другой, параллельной, несостоявшейся судьбы.

«Мы всем чужие» уже целиком посвящены этой тоске по непрожитому. Здесь призраки настолько материальны, что главный герой никак не может их отпустить. Матери Адам рассказывает, как после её смерти выстроил в голове воображаемый мир с ложными воспоминаниями, где можно было отмечать с родителями дни рождения и ездить в Диснейленд.



Отдельную горечь у него вызывает то, какой знаковый период истории пропустили его родные. Формально фильм основан на романе японца Таити Ямады «Лето с чужими» (там, кстати, герой был гетеросексуалом). Но 50-летний Хэй наполняет сюжет огромным количеством биографических деталей. За кадром звучат Pet Shop Boys и Frankie Goes To Hollywood, в кадре стоит мебель из 80-х, съёмки родительского дома проходят в реальном родительском доме самого режиссёра. Это, безусловно, ещё и манифест целого поколения, детство которого пришлось на консервативное правление Маргарет Тэтчер с отдельным законом о «гей-пропаганде», а зрелость — на период легализации однополых браков. Когда Адам говорит, что с 80-х «всё изменилось», он не преувеличивает. Всего за несколько десятилетий были сломаны гомофобные установки, существовавшие веками. Мама и папа этого не увидели. И уже никогда не увидят.

Однако эмоционально фильм всё-таки заряжает не столько исторический контекст, сколько сам взгляд Эндрю Хэя на отношения. Среди современных режиссёров не так много романтиков, способных к мечтательной, сновидческой созерцательности. А вот Хэй именно такой. Он любит стёкла и зеркальные отражения, размытый фон, городские панорамы, тёплые краски и крупные планы встревоженных или испуганных человеческих лиц. Он совершенно искренне верит, что главное в жизни — это любовь, и щедро делится ею и со своими персонажами, и со зрителями. В одном из интервью Хэй сам чётко сформулировал суть своих фильмов: «Мы идём по жизни, находя любовь, теряя любовь и находя её снова. Жизнь — это то, в процессе чего справляешься с потерями».