После 24 февраля 2022 года Россию накрыла новая волна эмиграции, или, как ещё иногда называют, релокации. Мира Хаим узнала у ЛГБТК+ семей, от чего и куда они бежали, или почему остались в России.

Виктор и Олег, Москва — Буэнос-Айрес

Виктор: В России мы с партнёром не чувствовали себя безопасно не потому, что мы гомосексуалы. Больше всего напрягала ситуация с тем, что ты не принадлежишь сам себе: тебя могут отправить на войну, могут обвинить в чём угодно и посадить, отнять имущество. Мы, скорее всего, свыклись с тем, что окружающая действительность по отношению к ЛГБТ вот такая. И принимали правила игры, где полноценной жизни нет, но, вроде как, это нормально.

С началом войны жизнь резко свернула под каким-то большим углом. Помню, 24 февраля мы проснулись и сразу же пошли на улицу. И просто шли и шли часов десять, даже толком не разговаривали. Стало понятно, что привычной жизни уже не будет.

На третий день войны мы сидели в гостях у друзей и старались общаться на разные темы, но всё сводилось к одному. Мы читали новости в онлайне, каждый из нас по очереди передавал их всем. В тот вечер новости были какие-то совсем плохие. Стало страшно, что могут объявить всеобщую мобилизацию, обязать идти на войну, закрыть границы. В ту же ночь мы купили билеты и через несколько дней улетели в Стамбул.

Сначала думали остаться там или уехать оттуда в Армению или Грузию. Потом вспомнили об Аргентине, где были раньше и где нам очень понравилось. В этой стране одно из лучших в мире законодательств по отношению к ЛГБТ, и это стало важным фактором при финальном решении.

На фоне быстрого отъезда, проблем с банковскими переводами и картой, работой эмоциональное состояние было не лучшим, но всё же Аргентина и люди в ней помогли невероятно. Сейчас состояние всё более стабильное, но тревога периодически накрывает. Здесь очень положительная атмосфера, каждый из нас раскрывается, в том числе и принимая себя больше благодаря супертолерантному обществу. Сейчас я думаю, что выбор этой страны был лучшим. Бытовые вопросы постепенно решаются. Находится и работа. Здесь каждый готов оказать помощь, и это невероятно ценно. Главные сложности — это перевод денег и эмоциональные качели. И по Москве очень скучаем. Там друзья, семья, квартира, всё привычное нам. Но пока политическая ситуация не изменится, планов по возвращению нет.


Иллюстрации: Марина TooChi


Алла и Екатерина, Томск 

Алла: После принятия «закона о гей-пропаганде» (в 2013 году Госдума приняла закон о «пропаганде нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних» — прим. ред.) российское общество стало ещё более гомофобным. Поэтому мы свои отношения не афишировали, знали только близкие друзья. Когда родилась наша дочь, Катя сказала своим родителям, что я крёстная и буду помогать ей воспитывать ребенка.

24 февраля как большая дыра в груди, и боль не затихает. Несколько дней подряд утро начиналось с переклички моих друзей в Украине: все ли живы. 1 марта во время бомбёжки Киева погибла моя коллега. После ракетного удара по посту в Днепре в десятиэтажном доме, где жила моя семья, выбило стекла. Я пытаюсь держаться, чтобы поддерживать своих украинских друзей. А они меня спрашивают: «Как вы?», и я опять начинаю плакать, потому что у них разбомбило дома, а они беспокояться за меня. Как я? Меня не бомбят.

После начала войны из-за цензуры я потеряла любимую работу. Мы с Катей подали заявку на гуманитарную визу в Германию. Это запасной вариант, если станет совсем опасно.

Раньше я хотела жить в толерантной к ЛГБТ-людям стране, но с начала войны я хочу в Украину, я хочу домой. Когда закончится война, уеду помогать восстанавливать страну.

Опыт волонтёрства у меня есть: в 2019 году я ездила в Славянск помогать людям, которые ещё тогда бежали от войны. Могу смешивать бетон, пилить. За свои украинские корни я готова посидеть, а сесть за слова в интернете я бы не хотела. Это бесполезно, да ещё и штраф на поддержку войны пойдёт.

Екатерина: Первые две недели мы плакали каждый день. Для себя я определяю войну как катастрофу, прежде всего для Украины, но и для России, и для меня лично. Будущее в России отобрали и у меня, и у моего ребёнка. Иногда получается переключаться на свои дела, но в то же время я представляю, что происходит там. Сейчас, например, не могу с умилением смотреть на молодых мамочек с детьми, потому что представляю, что испытывают мамы и дети на той стороне, и это ужасно.

Мы ещё до войны задумывались об отъезде и комфортных условиях для ребёнка из однополой семьи. Но у меня очень пожилые родители, и я пока не могу принять решение уехать. В европейских странах, может, и спокойнее, но я бы хотела жить в Украине. Там есть динамика в сторону прав ЛГБТ, защита этих прав. Это мой долг — восстановить Украину и там бороться за свои права. Съездить на прайд в Берлин весело и круто, но мне бы хотелось пройтись на прайде в Киеве.


Денис и Илья, Москва — Тбилиси

Денис: В России на меня нападали несколько раз только потому, что я гулял рядом с гей-клубом, мне отказывали в работе из-за моей ориентации. Всё это привело к тому, что мне пришлось скрывать свои отношения и свою волонтёрскую деятельность. Я всегда жил с оглядкой, каждый пост и сказанное слово нужно было оценивать, чтобы не получить волну хейта или уголовное политическое дело.

В ноябре мы с женихом уехали в Грузию, чтобы перезимовать. Лето собирались провести в Москве и решить, куда ехать дальше. В планах было путешествовать по разным странам и выбрать, в какой остаться. 24 февраля изменило всё. Было сложно куда-то ходить, развлекаться, казалось, что этого мы не достойны. Мы точно стали чаще плакать и раздражаться на окружение. Мы остались в стране, которую не выбирали специально для жизни. Первое время боялись выходить на улицу, так как в Грузии была серьёзная волна хейта в сторону русских. Стеснялись говорить на родном языке. Мы не сталкивались с открытой агрессией, языковым барьером, завышенной стоимостью аренды жилья, но много слышали об этом от друзей. Многие местные нас поддерживали и говорили, что они отделяют политику от быта.

В итоге мы с партнёром стали проводить вместе больше времени и чаще поддерживать, обнимать друг друга.

А в начале июня поженились онлайн в штате Юта. Теперь планируем переехать в Европу и запросить там политическое убежище.


Фёдор и Игорь, Санкт-Петербург

Фёдор: Я как открытый гей и ЛГБТ-блогер на виду, и мой блог постоянно притягивал к себе неприятные ситуации, например, когда нас с Игорем жестоко травили за поцелуй на фоне Спаса на Крови. Мы уже тогда думали об эмиграции, но в итоге остались.

На фоне войны у меня началась тревожность, но я с ней быстро справился, потому что всякое было в жизни. Многие мои друзья и знакомые уехали, как и большинство медийных ЛГБТ-людей. Это меня сильно напрягло. После блокировки инстаграма я остался без части дохода, но нашёл работу. На моральное состояние все это тоже повлияло, но в целом сейчас намного спокойнее и проще. Конечно, невозможно не думать о войне, но из-за того, что война происходит где-то далеко, я отгородился и абстрагировался, чтобы не впасть в совсем уж нежелательное для меня состояние.

Когда началась война, мы запаниковали и хотели рвануть в Грузию, но я рад, что мы остались. Иначе сейчас мы были бы в другой стране, без работы, без денег, в непонятном положении и статусе, переживали бы не только из-за войны, но и о том, как с голоду не умереть. Прямо сейчас не хочется ехать в неизвестность, даже в Европу. Там много украинских беженцев, и в первую очередь помощь и рабочие места нужны им.

Мне непросто решиться уехать. В России пусть и небезопасно, но сейчас нашим с Игорем жизням и здоровью ничего не угрожает. И я рад, что в нестабильное время, когда все опоры порушились, у нас осталась опора в виде жилья, денег, родных и друзей. И это позволяет проще переживать и войну, и события внутри страны.

Чтобы создать семью и нормально жить, всегда жить в России мы не сможем. Но пока мы здесь и стараемся беречь себя.