Могутин – один из тех, без кого невозможно представить контркультуру 1990-х годов во всём её красочном хаосе. Поэт, сочинявший странные стихи, подобных которым не знала до того даже подпольная русскоязычная литература. Журналист и публицист, чьи тексты своей чрезвычайной скандальностью были тем, что позже было определено как «медиа-безумие» первого постсоветского десятилетия. Человек, создавший множество арт-проектов, и всё же воспринимаемый как «художник жизни».

Экстремист и маргинал, фигурант двух уголовных дел (раньше это ещё не было мейнстримом) с тягой к роскоши и высшему свету, порномодель и критик общества тотального потребления, «одинокое сердце и тело бессчётных постелей».

Наконец, первый без всяких оговорок открытый гей в российском культурном пространстве, чьи ориентация и желания не были дополнительным атрибутом личности, а стали ядром творчества и жизни. Ярослав Могутин много лет назад покинул Россию, но из-за океана оказывает радиоактивное воздействие на молодое поколение. То, что ему самому всего 40 с небольшим, у многих вызывает удивление – учитывая его творческую биографию.

нежный мальчик и герой таблоидов

Ярослав Могутин родился весной 1974 года в Кемерово в семье советского журналиста Юрия Могутина. Закончив школу-девятилетку, перебрался в Москву. Первое его появление на телеэкране было в пятиминутном сюжете программы «До 16 и старше…». Это трогательное архаичное видео: едва достигший 16-летия Ярослав в клетчатой рубашке с кудрявыми волосами до плеч и двумя серьгами-гвоздиками в левом ухе рассказывает корреспондентке, как ему не о чем говорить с ровесниками и что ни у кого в стране нет «национального сознания». В квартирке героя типичный интеллигентский антураж того времени: тома Платонова, Булгакова, Замятина и Фрейда, жестяные иконки, большой плакат с улыбающимся Гребенщиковым.



Переоценка всех ценностей произошла в поворотном 1991 году: когда москвичи строили баррикады вокруг Белого дома, ожидая танков ГКЧП, Ярослав и его юный возлюбленный, мальчик с панели, шатались по городу, опьянённые друг другом.


слава могутин и роберт филиппи


Могутин никогда не объявлял себя политическим ЛГБТ-активистом и к деятельности «первой волны» сначала советского, а потом и постсоветского движения за права геев и лесбиянок имел отношение по касательной. Однако именно он на излёте этой волны, уже после отмены уголовной статьи за «мужеложство», максимально сенсационно привлёк внимание к этой проблематике. 12 апреля 1994 года в день своего 20-летия Ярослав под руку со своим тогдашним бойфрендом, американским художником Робертом Филиппини, явился в один из центральных ЗАГСов столицы, чтобы подать заявление о бракосочетании. Им, разумеется, с ужасом отказали. Но фотография целующихся мужчин – оба с букетами цветов в руках, с одинаковыми стрижками с бритыми висками и в «косухах» – облетела буквально все газеты не только России, но и за рубежом.

фурия пера

В журналистику Могутин пришёл ещё тинейджером: его печатали в «Московских новостях» и «Столице». Настоящий «взрыв» произошёл после публикации в феврале 1993 года в газете «Ещё», придуманной писателем-постмодернистом Зуфаром Гареевым. Могутин тогда взял интервью у певца и шоумена Бориса Моисеева. Один заголовок сообщал о содержании текста практически всё: «Грязные концы комсомольцев». Само небольшое интервью тоже не подвело: будущий народный артист РФ так, например, описывал нравы позднесоветской элиты в эпоху, когда мужская гомосексуальность была уголовно наказуемой: «На каждой комсомольской пьянке находился “террорист”, любитель красивых тел молодых мальчиков. И это ни для кого не было секретом, это все знали». По факту публикации против Могутина и издания возбудили уголовное дело за «хулиганство с особым цинизмом»: за молодого журналиста тогда вступилось множество известных лиц, среди них – режиссёр Романа Виктюка и певица Кристины Орбакайте.

Второе и куда более серьёзное преследование прокуратурой Могутина началось в 1994 году за текст «Чеченский узел. 13 тезисов» в принадлежавшей демоническому издателю Додолеву газете «Новый взгляд».

Гей-панк примеривал на себя роль антигероя, говоря вещи, неприемлемые ни для власти, ни для либеральной интеллигенции: говорил о давлении гетеронормативности в ту пору, когда никто и слова этого не слышал, поддерживал крайних радикалов вроде лимоновских нацболов или вооружённых сторонников Верховного Совета РСФСР во время трагического противостояния в октябре 1993 года. После второго уголовного дела Ярослав Могутин спешно эмигрировал в США, где получил политическое убежище.

Но сегодня самую большую ценность представляют не эти образцы сумасшедшего эпатажа, не манифесты в газетах политических радикалов типа «Лимонки» и не пространные, но неглубокие эссе в раннем глянце вроде «Сексуальности фашизма» в журнале «ОМ». В лучшей, помимо поэтических, книге Могутина «30 интервью», почти не найти классических диалогов «подобострастный вопрос – расплывчатый ответ». Используя спрятанные диктофоны, живя с героями по несколько дней, провоцируя, а кое с кем и флиртуя, Могутин оставил ошеломительные портреты умирающего Аллена Гинзберга, постаревшей уорхоловской музы Джо Даллесандро, обладательницы нечеловеческого голоса из линчевских фильмов Джули Круз, безумного конспиролога-гомофоба Григория Климова, а также всех значительных ЛГБТ-режиссёров 1990–2000-х – Гаса Ван Сента, Франсуа Озона, Брюса Ла Брюса. В течение многих лет медиа-аналитики выискивали «русское гонзо» («гонзо-журналистика» – неологизм, предложенный американским писателем и репортёром Хантером С. Томпсоном для обозначения текста, преимущественно репортажа, который написан безответственно, необъективно и с оскорблением всех приличий; назван в честь друга Томпсона, адвоката по прозвищу Гонзо, – прим. ред.). Но у Могутина получилось нечто более серьёзное: американский «новый журнализм» на русском языке.


 брюс лабрюс и слава могутин


сверхстихи

Могутин-поэт – кажется, до сих пор самая недооценённая его ипостась. Поэта заслоняют журналист, скандалист, инстаблогер, красивый мужчина. Первые сборники стихов – «Упражнения для языка» и «Сверхчеловеческие superтексты» – были изданы на средства автора в Нью-Йорке, микроскопическими тиражами просачиваясь на готовую ко всему родину. Журнал «Птюч», тогдашняя рейв-библия с программным антиинтеллектуализмом, писал с восторгом:

«От его текстов исходит запах пота и спермы... Как и полагается в наше время, о Могутине гораздо интереснее читать в скандальной хронике, чем в статьях литературоведов – какая разница, что о поэте пишут критики, когда у поэта большой красивый член и смешная татуировка?»

Между тем рупор крайних консерваторов газета «Завтра», пусть и интуитивно, но ближе подошла к взрывной силе этих яростных верлибров: «Могутин – это “Маяковский наоборот“. Литературный содомизатор. Его литература агрессивна до беспредела. Это не беспомощные “Цветы зла”, а новые расстрельщики от культуры». Такую реакцию вызвало четверостишие:


пражские мальчики торгуют своим кишечником на каждом углу
митя говорит что я преувеличиваю
ok тогда так:
пражские мальчики торгуют своим кишечником на каждом втором углу
это и есть основная статья национального дохода и экспорта европейского бангкока


Критики от сборника к сборнику могли лишь констатировать всё более неуклонное движение поэта к максимальной жёсткости, к тому, что субъект высказывания всё безумнее и брутальнее, тенденцию к апокалиптической мизантропии. Одни увязывали это движение со следованием постулатам концептуализма («всё что ни есть, лишь текст»), другие писали о наследовании «литературе жестокости» от де Сада и Батая до Денниса Купера (маргинального гей-автора, которого Могутин переводил и интервьюировал) и стратегии «проклятых поэтов». Так, стихотворение, посвящённое убийце Джанни Версаче, словно бы слеплено из боли, ярости и презрения к миру:


Почему бы мне не уподобиться пидору-террористу
Эндрю Кунанану и не пришить пару-тройку каких-нибудь
толстошкурых кельвинов кляйнов
предварительно подрочив на трусы названные их именем?
А потом тупоголовые обыватели будут исступленно
дрочить на мои гипнотические фото в
криминальных хрониках и на мудацкие листовки
FBI с заветной надписью WANTED означающей
дословно:
МЕНЯ ОЧЕНЬ ХОТЯТ


америка в его штанах

Могутин приехал в США в статусе скандальной российской звезды, и это восприятие его персоны сохранялось ещё некоторое время по инерции. Однако он не пошёл проторенным путём фаворита диаспоры, он сосредоточился на карьере художника, говорящего на языке глобального искусства. Помимо создания востребованных галереями и журналами фотографий и коллажей, Могутин стал сниматься в андеграундном порно. В числе картин с его участием и не представляющие особого художественного интереса фильмы Майкла Лукаса, другого российского эмигранта, и своего рода выдающийся гей-порно-марксистский манифест канадского бунтовщика Брюса Ла Брюса «Банда скинов».



В начале 2000-х Могутин связал жизнь и творчество с художником Брайеном Кенни: вместе они открыли мультимедийный проект SUPERM, работы в рамках которого напоминают весь массив квир-арта от Роберта Мэпплторпа и Дэша Сноу до фото- и видеоанонимов. Знакомства, мытарства и прочие впечатления кемеровского мальчика, оказавшегося в стране своих грёз, легли в основу книги «Америка в моих штанах». Изданный в 1999-м в издательстве Kolonna Publications тиражом всего в 1000 экземпляров, этот сборник дневниковых заметок в какой-то степени наследует исповедальной традиции русской словесности – от Розанова до Лимонова. В "Америке" нет и тени эмигрантского благоговения перед страной обетованной. Эта книга заставляет вспомнить прозу Жана Жене, наполненную отчаянием вечного изгоя:

«Я никогда по-настоящему не учил английский. Каждый раз, когда меня спрашивают, где я освоил язык, я честно отвечаю: «В кровати!» Полиглотство – профессиональное заболевание валютных проституток».

трикстер, ждущий своего часа

Блог Могутина в Instagram – ещё один клондайк для культуролога. Никогда не скрывавший ужаса перед дряхлением, утратой сексуальной привлекательности, художник выкладывает тысячи снимков своего безупречно натренированного тела, всё новых татуировок и хищно гладкого лица. Он явно следует призыву из песни своей приятельницы Натальи Медведевой «Верь только себе – себе из прошедшего времени». И нет сомнений, что ещё одарит мир новыми стихами, прозой и скандалами. А нам ещё только предстоит осознать, что этот человек из Кемерово–Москвы–Нью-Йорка – первый российский квир-художник, с лёгкостью соединивший глобальную культуру с тем самым «национальным сознанием».